НИКОЛАЙ СЕМЕНОВИЧ ЛЕСКОВ краткие биографические сведения - лучшее сочинение

Н. С. Лесков — русский писатель. В своем творчестве рассказывал о праведниках («Очарованный странник», «Однодум»), о талантливых умельцах («Левша»), передавал христианские легенды. В произведениях, написанных в зрелом возрасте, он воссоздает дух России, ее художественную модель. Лесков старается выдерживать рассказы и повести в сказовой манере, что еще больше сближает их с русским народом.

Левша

(Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе)

#

Сказ, записанный Лесковым и названный «Левша», рассказывает о «делах давно минувших дней». Собственное имя левши давно уже забыто, но сказ

Этот Служит воспоминанием ушедшей эпохи, общий дух которой схвачен очень точно. Здесь очень верно показана особенность русского характера: простота душевная с хитростью и смекалистостью, умение подходить к делу с юмором и беззаветная любовь к родине.

Император Александр Павлович, вознамерившись заморских чудес посмотреть, отправился в турне по Европе. «Объездил он все страны и везде через свою ласковость всегда имел самые междоусобные разговоры со всякими людьми, и все его чем-нибудь удивляли и на свою сторону преклонять хотели...»

Вместе с ним путешествовал донской казак Платов, который «этого склонения не любил и, скучая по своему хозяйству, все государя домой манил». Об этой особенности Платова англичане прознали и к приезду государя подготовились, «выдумали разные хитрости, чтобы его чужестранностью пленить и от русских отвлечь...».

Звали англичане императора в цейгаузы, на оружейные и мыльно-пильные заводы, и в другие, не менее интересные присутственные места. Император очень заморским диковинкам удивлялся, а Платов, наоборот, всем своим существом показывал, что русские люди умеют работать не хуже заграничных, и порою даже лучше.

К примеру, позвали Александра Павловича в оружейную палату. Взял государь с собой Платова и отправился в кунсткамеры. «Приезжают в пребольшое здание — подъезд неописанный, коридоры до бесконечности, а комнаты одна в одну, и, наконец, в самом главном зале разные огромадные бюстры, и посредине под валдахином стоит Аболон полведерский». Англичане показывают разные удивительные вещи, государь всем восхищается, а Платов знай себе поговаривает, что наши не хуже смогут. Тут англичане подают государю пистолю, выполненную с необычайным мастерством. Говорят: «Это пистоля неизвестного, неподражаемого мастерства — ее наш адмирал у разбойничьего атамана в Канделабрии из-за пояса выдернул». Александра Павловича сильно восхитила эта пистоля, Платов же, не долго думая, достал из кармана ружейную отвертку, вынул замок и показывает государю собачку. А на ней написано: «Иван Москвин во граде Туле».

И вот позвали англичане государя в самую последнюю кунсткамеру, в которой со всего света были собраны разные диковинки, начиная от египетской пирамиды и заканчивая «закожной блохой». Снова Александр Павлович взял с собой Платова. Прошли они всю кунсткамеру, насмотрелись разных чудес. И вот заходят в самую последнюю комнату, а там стоят рабочие и держат в руках пустой поднос. Государь удивился, а англичане ему пояснили: «А вот, — говорят, — изволите видеть сориночку?.. Это... не соринка, а нимфозория... из чистой из аглицкой стали в изображении блохи нами выкована, и в середине в ней завод и пружина. Извольте ключиком повернуть: она сейчас начнет дансе танцевать».

Для того чтобы государь смог увидеть ключик, англичане велели принести микроскоп. Завел Александр Павлович блоху, и та ему кадриль станцевала. Государь настолько был восхищен мастерством заграничных умельцев, что сразу же пожаловал англичанам миллион рублей. Англичане деньги взяли и тут же хитрость свою показали. Подарили государю блоху, а футляра к ней не принесли. А без футляра ее хранить нельзя, затеряться может и с мусором выкинется. Футляр же для блохи у них сделан из цельного бриллиантового ореха и дорого стоит. Государь сразу же выплатил пять тысяч англичанам, чтобы получить весь комплект, затем, «чтобы не потерять самый орех, опустил его в свою золотую табакерку, а табакерку велел положить в свою дорожную шкатулку, которая вся выстлана преламутом и рыбьей костью». Платов же, видя такую несправедливость и пронырливость иностранцев, ничего против не сказал, только микроскоп потихоньку взял и в карман положил, в качестве компенсации.

Вскоре Александр Павлович и Платов вернулись в Россию. На родине государь так и хранил блоху в шкатулке под рыбьей костью до самой своей смерти. Вступившая на престол Елизавета Алексеевна чудными свойствами английской блохи не прельстилась. «Мое, — говорит, — теперь дело вдовье, и мне никакие забавы не обольстительны...»

Впоследствии заморская диковинка перешла к Николаю Павловичу. Посмотрел новый император на блоху и сначала не понял, что в ней замечательного и для чего ее так бережно хранил Александр Павлович. Послали за Платовым, который все и объяснил: как эта блоха попала к нам, в Россию, как следует с ней обращаться, и что она умеет делать. А когда показывал, какие «нимфозория» кренделя выписывать может, заметил, что работа эта хоть и тонкая, но русскому человеку удивляться ей не стоит. Надо бы свезти ее к тульским мастерам и посмотреть, что они в ответ англичанам сделать смогут. Новый государь не в пример прежнему в своем народе был уверен и идею

Платова одобрил. Ему и было поручено взять футлярчик с блохой и отправиться на Дон, чтобы провести с донскими казаками «междоусобные разговоры насчет их жизни и преданности и что им нравится». Проезжая же мимо Тулы, Платову следовало показать тульским мастерам «нимфозорию».

«Скажи им от меня, — добавил Николай Павлович, — что брат мой этой вещи удивлялся и чужих людей, которые делали нимфозорию, больше всех хвалил, а я на своих надеюсь, что они никого не хуже. Они моего слова не проронят и что-нибудь сделают».

Собрался Платов и поехал через Тулу на Дон. В Туле он остановился и показал блоху тульским оружейникам и слова государевы им передал. На это мастера ответили: «Мы, батюшка, милостивое слово государево чувствуем и никогда его забыть не можем за то, что он на своих людей надеется, а как нам в настоящем случае быть, того мы в одну минуту сказать не можем, потому что аглицкая нацыя тоже не глупая, а довольно даже хитрая, и искусство в ней с большим смыслом». Сказали мужики Платову езжать без страха к себе на Дон, а блоху пока у них оставить. «Гуляй себе по Дону и заживляй раны, которые принял за отечество, а когда назад будешь через Тулу ехать, — остановись и спосылай за нами: мы к той поре, бог даст, что-нибудь придумаем».

Платов и так, и этак к мастерам подступал, чтобы узнать, что они делать с блохой задумали, но те оказались крепкими и ни за что не согласились открыть свой замысел. Так Платов и уехал, только предупредил, чтобы тонкой «англицкой» работы ему не испортили и бриллиант не обменяли. Оружейники между тем, самые искусные из них, среди которых был один косой Левша, «на щеке

Пятно родимое, а на висках волосья при ученье выдраны», распрощавшись с родными и близкими да ничего никому не сказав, скрылись из города. Одни думали, что Они перед ответственной работой отправились святым местам поклониться, другие же предполагали, будто мастера, не подумавши похвастались Платову, да потом струсили и сбежали.

Да только никуда они не сбежали. «Туляки, люди умные и сведущие в металлическом деле, известны также как первые знатоки в религии. Туляк полон церковного благочестия и великий практик этого дела...»

Отправились же мастера к Мценску, поклониться иконе святого Николая, очень древней и чудодейственной. Возвратились же домой ночью, сразу же заперлись в доме косого Левши и, никому ничего не сказав, принялись за дело. «День, два, три сидят и никуда не выходят, все молоточками потюкивают». Народ стало разбирать любопытство, да только где уж им тайну у мастеров выведать. Приходили к домику некоторые, стучались, чтобы попросить огня или соли, пробовали их пугать, будто бы пожар в соседних домах, да только им никто не открывал. «Только сквозь малые щелочки было видно, как внутри дома огонек блестит, да слышно, что тонкие молоточки по звонким наковальням вытюкивают».

Продолжалась работа до самого возвращения казака Платова с тихого Дона. Платов же с великой спешностью в Тулу прискакал и сразу же послал свистовых к оружейникам. «Свистовые же как прискочили, сейчас вскрикнули и как видят, что те не отпирают, сейчас без церемонии рванули болты у ставень, но болты были такие крепкие, что нимало не подались, дернули двери, а двери изнутри заложены на дубовый засов. Тогда свистовые взяли с улицы бревно, поддели им на пожарный манер под кровельную застреху да всю крышу с маленького домика сразу и своротили». Только они крышу-то сняли, а мастеровые уже и доделали работу. Понесли к Платову. Тот посмотрел и увидел, что блоха осталась в неизменном виде. Ох и разозлился казак! А мастеровые ему на это: «Напрасно так нас обижаете, — мы от вас, как от государева посла, все обиды должны стерпеть, но только за то, что вы в нас усумнились и подумали, будто мы даже государево имя обмануть сходственны, — мы вам секрета нашей работы теперь не скажем, а извольте к государю отвезти — он увидит, каковы мы у него люди и есть ли ему за нас постыждение».

Так Платов и уехал, не узнав, в чем секрет тульских мастеровых. Да только чтобы не одному ему отвечать перед государем, взял он Левшу, прямо с улицы, в рабочей одежде и без документов. Так и умчались они из Тулы, а через день уже были у государева дворца.

Платов сначала сам пошел к государю. Думал: может, Николай Павлович успел забыть про блоху. На такой случай казак, как только во дворец вошел, потихоньку-то шкатулку с «нимфозорией» в зале за печь и поставил. Думал он так: если государь вспомнит про блоху, он ее тут же из-за печи вытащит и ответ держать будет, а если забудет — так и не напоминать. Но Николай Павлович ни о чем не забывал и, чуть только Платов о «междоусобных» разговорах с казаками тихого Дона доложил, тут же спросил о блохе.

Пришлось Платову сознаваться: «Нимфозория, — говорит, — ваше величество, все в том же пространстве, и я ее назад привез, а тульские мастера ничего удивительнее сделать не могли».

Государь никак не мог поверить в то, что подвели его собственные люди. «Быть не может», — сказал он. Попробовал царь завести блоху, да только та «дансе» танцевать не стала, а только усиками смогла зашевелить. Платов еще больше рассердился, думал, что туляки диковинку сломали. Выскочил он тут во двор и давай Левшу за волосы трепать.

Тут Левша и приоткрыл немного свою тайну: «мы много довольны, что ты за нас ручался, а испортить мы ничего не испортили: возьмите, в самый сильный мелкоскоп смотрите».

Подали тут микроскоп на подушке. Да только опять государь ничего не увидел. Позвали тогда Левшу во дворец. «Идет в чем был: в опорочках, одна штанина в сапоге, другая мотается, а озямчик старенький, крючочки не застегаются, порастеряны, а шиворот разорван; но ничего, не конфузится».

Подсказал он тут государю, что нужно так положить блоху под микроскоп, чтобы только одну ножку видно было. Сделали все, как велел мастеровой. Николай Павлович, как только посмотрел в микроскоп, тут же просиял и расцеловал Левшу. Блоха оказалась подкованной.

Все подходят, удивляются, а Левша приговаривает, что если бы нашли микроскоп сильнее, то можно было бы увидеть имя мастера, на каждой подковке выставленное. А сам он, Левша, гвоздики для этих подков выковывал. Государь удивляется: «Где же ваш мелкоскоп, с которым вы могли произвести это удивление?» А Левша ответил: «Мы люди бедные и по бедности своей мелкоскопа не имеем, а у нас так глаз пристрелявши».

Государь тут же приказал блоху упаковать и назад в Англию отправить, в качестве подарка, чтобы там поняли, что и у нас умельцы найдутся не хуже их. Вез подарок особый курьер, а Левша вместе с ним находился, чтобы он сам англичанам мог показать работу.

Так Левша впервые попал за границу. Ехали от Петербурга до Лондона в большой спешке, нигде не останавливались, только пояса потуже затягивали. Курьер как привез Левшу в Лондон, так первым делом отдал шкатулку куда следует, а Левшу в гостиничный номер поместил. Англичане, как увидели свою блоху в новом антураже, тут же к русскому мастеру прибежали. Стали они обхаживать Левшу, водкой поить да выспрашивать: где он учился, да до скольки арифметику знает. «Наша наука простая, — отвечает Левша, — по Псалтирю да по Полусоннику, а арифметики мы нимало не знаем».

Пожалели тут англичане, что русский мастер наук не знает. Ведь если б он был образован, то понял бы, что такая маленькая машинка, как нимфозория, на большую точность рассчитана, поэтому подковки для нее тяжелыми оказались, Вот она танцевать теперь и не может.

Стали англичане предлагать Левше остаться у них, за границей. И обучить его обещали, и мастером большим сделать, и невесту найти. Уж и так, и эдак англичане заманивали Левшу к себе, да только он тверд оказался как кремень. Водили они его везде, где могли, да расписывали красиво их заграничную жизнь. Левша на все их житье и на все их работы смотрел без особого интереса, а больше обращал внимание на то, в каком виде старые ружья содержат англичане. Как увидит где старое ружье, засунет палец в дуло, поводит по стенкам и вздохнет: «Это, — говорит, — против нашего не в пример превосходнейше».

Стал Левша по дому скучать да и попросился обратно в Россию. Курьер к тому времени давно уже в свое отечество отбыл.

Вот англичане тульского мастера накормили, деньгами наградили, подарили ему на память золотые часы, дали байковое пальто и отправили на корабль, который в Россию шел (по суше его отправлять нельзя было, так как он языков не знал). Поместили Левшу в каюте первого класса, да только он с другими господами сидеть не любил, а все на палубу уходил да там высматривал, когда Россия появится.

«Водопление стало ужасное, а левша все вниз в каюты нейдет — под презентом сидит, нахлобучку надвинул и к отечеству смотрит». Так все непогоды переносил, а с палубы вниз, в каюты, не спускался. Этим он очень понравился одному «полшкиперу», который умел по-русски говорить. Предложил полшкипер Левше пари держать: кто из них перепьет другого.

Так они до самого рижского берега пили, один другому не уступал. А там и до Петербурга добрались. Англичанина-то сразу в посольство отвезли да лечить принялись, а Левшу в квартале оставили, без документов и места жительства.

В квартале мастера, не долго думая, обобрали, красивое платье сняли да отдали Левшу городовому, чтобы в бесплатную больницу отвез.

До самого утра его по всяким больницам возили, да только без документа его нигде не хотели брать. Наконец привезли в Обуховскую больницу для простого люда, куда «неведомого сословия всех умирать принимают».

А тут английский полшкипер пришел в себя да отправился искать своего русского товарища. Только англичанин Левшу разыскал, тот его первым делом попросил: «Мне бы, — говорит, — два слова государю непременно надо сказать».

Англичанин первым делом к Платову отправился. Казак сразу про Левшу вспомнил, да только помочь ничем не мог, потому как срок службы его совсем уже истек и он на пенсию вышел. К государю он теперь не вхож и замолвить словечко за тульского мастера не может. Посоветовал Платов обратиться к коменданту Скобелеву.

Англичанин и до Скобелева дошел. Тот первым делом отправил к Левше хорошего русского доктора Мартын-Сольского. Но только доктор не успел ничем помочь больному. Когда он приехал к Левше, тот уже умирал. Только и успел предупредить мастер: «Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни бог войны, они стрелять не годятся».

С этими словами тульский мастер и умер. Мартын-Сольский первым делом отправился доложить об этом графу Чернышеву. Да только граф на него закричал: «Знай, — говорит, — свое рвотное да слабительное, а не в свое дело не мешайся: в России на это генералы есть». Так до государя весть Левши и не дошла. Потому и в Крымской войне Россия проиграла неприятелю.

Биографии

Комментарии закрыты.