МИХАИЛ ЕВГРАФОВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН краткие биографические сведения - лучшее сочинение

М. Е. Салтыков-Щедрин — известный российский сатирик, своими произведениями клеймивший произвол царских чиновников, выступал против пережитков крепостничества, остро высмеивал обывательский образ жизни. К сказке Салтыков-Щедрин обратился в конце своего творческого пути и сумел поднять ее на вершину политической публицистики. Полные острой и злободневной сатиры, эти сказки были написаны для взрослых, или, как говорил сам писатель, «для детей изрядного возраста», но некоторые из них вошли в круг детского чтения. Это произошло благодаря тому, что сказки сатирика ясны по замыслу, с легкостью воспринимаются, и ирония, заключенная в них, понятна не только взрослому, но и подрастающему поколению.

Премудрый пискарь

Сказка была написана в 1883 г. В ней остро критикуется трусость обывателей, которые, своей безынициативностью и страхом перед наказанием потворствуют чиновничьему произволу. Трусость сделала жизнь пискаря бледной и безынтересной. Он неделал никому зла, но и не совершал добра. Когда умер, о нем никто и не вспомнил.

«Жил-был пискарь. И отец, и мать у него были умные; помаленьку да полегоньку аридовы веки в реке прожили и ни в уху, ни к щуке в хайло не попали. И сыну то же заказали». Сын наставлениям родителей внял и даже превзошел их в осторожности. А без осторожности такой маленькой рыбешке, как он, пискарь, никаким образом нельзя обойтись. «Кругом, в воде, все большие рыбы плавают, а он всех меньше; всякая рыба его заглотать может, а он никого заглотать не может. Да и не понимает: зачем глотать? Рак может его клешней пополам перерезать, водяная блоха — в хребет впиться и до смерти замучить. Даже свой брат пискарь — и тот, как увидит, что он комара изловил, целым стадом так и бросятся отнимать. Отнимут и начнут друг с дружкой драться, только комара задаром растреплют».

Но страшнее всех человек. «...Каких каверз он ни выдумал, чтоб его, пискаря, напрасною смертью погублять!» Отец как-то рассказывал, что однажды чуть в уху не попал.

Пришли на реку люди целой артелью, невод на всю ширину реки растянули да версты две протащили. Огромное количество рыбы в тот день рыбакам попалось. И старика пискаря на берег выволокли. А там уже костер разведен и в котле уха варится. Люди бросают туда рыбу, которая там и гибнет. И пискарь туда бы попал, если бы дед его один не пожалел. Говорит: «Какой от него, от малыша, прок для ухи! пущай в реке порастет!» Да и отпустил обратно в воду он пискарь просвещенный, умеренно-лиоеральныи, и очень твердо понимал, что жизнь прожить — не то, что мутовку облизать». Пораскинул он мозгами да и решил: дабы никто не смог его дома врасплох застать, вырыть себе нору таким образом, чтобы он в нее помещался, а никто другой пролезть не смог бы. Затем продумал поведение свое вне стен дома. Поскольку днем на него напасть могут и рыбы, и птицы, и звери, и люди, прогулки ему следует совершать и искать пропитание ночью, когда в реке никого не встретишь, или в полдень, когда всякая рыба уже сыта.

Днем же пискарь забирался в нору и дрожал. «Лежит он день-деньской в норе, ночей недосыпает, куска недоедает и все-то думает: кажется, что я жив? ах, что-то завтра будет?» Бывало, щука или рак подплывет к самой норе и стережет его, чтобы изловить. Тогда притаится пискарь у себя в жилище и сидит дрожит. Весь день так продрожит, а наружу не выплывет.

Семью пискарь не заводил. Он так рассуждал: раньше и щуки были другие, и окуни на такую мелюзгу, как пискари, не зарились. А теперь рыбы в реке куда как меньше стало, «и пискари в честь попали». Тут уж не до семьи, самому бы живым остаться.

Так он и жил. Ни друзей у него, ни родни. Никуда он не ходил, ничем не занимался. Только сидел в своей норе и дрожал. Больше ста лет прожил пискарь, никем не съеденный, никуда не угодивший. И вот пришла пора ему помирать. Задумался тут пискарь: что бы было, если бы все так, как он, жили. И вдруг ему словно кто шепнул: «ведь этак, пожалуй, весь пискарий род давно перевелся бы!» Семьи он не создал, а следовательно, потомков у него не будет. В обществе он не вращался, друзей не завел. Умрет, и некому будет о нем вспомнить. Пролсил он бесполезную жизнь, ни славой, ни бесславием не отмеченную. Только даром место занимал да корм ел.

Настолько живо предстала перед пискарем вся бесполезность его существования, что захотелось ему вылезти из норы и гоголем проплыть по реке. Да только стоило ему подумать об этом, как задрожал он и стал умирать. «Жил — дрожал, и умирал — дрожал».

Умирая, забылся пискарь последний раз сном и увидел сон, в котором выигрывает он две тысячи рублей, а выиграв, вырастает на целых пол-аршина и сам щук глотает. Пока же сон этот снился, голова пискаря наружу-то из норы и высунулась. И... он исчез. Может, щука его проглотила, может, рак клешней перешиб. Да только скорее сам умер да на поверхность всплыл, поскольку «какая сласть щуке глотать хворого, умирающего пискаря, да к тому же еще и премудрого?»

Медведь на воеводстве

В этом произведении поднимается вопрос о произволе реакционно-настроенных чиновников. Медведь-воевода выступает здесь тупым и злобным, стремящимся к неоправданной жестокости. Его «кровопролития» абсолютно бессмысленны, не даром они подсказаны Ослом.

«Злодейства крупные и серьезные нередко именуются блестящими и, в качестве таковых, заносятся на скрижали Истории. Злодейства же малые и шуточные именуются срамными, и не только Историю в заблуждение не вводят, но и от современников не получают похвалы».

Топтыгин

Об этой нехитрой истине прекрасно знал Топтыгин 1-й. «Был он старый служака-зверь, умел берлоги строить и деревья с корнями выворачивать; следовательно, до некоторой степени и инженерное искусство знал. Но самое драгоценное качество его заключалось в том, что он во что бы то ни стало на скрижали Истории попасть желал и ради этого всему на свете предпочитал блеск кровопролитий ».

За страстную любовь к кровопролитиям Лев произвел его в майорский чин и послал в дальний лес воеводой, «внутренних супостатов усмирять».

А в лесу этом в ту пору уж такая «вольница» была: «звери — рыскали, птицы — летали, насекомые — ползали, а в ногу никто маршировать не хотел». Потому приезда майора ждали с опаской.

Топтыгин же, как только явился на воеводство, первым делом решил: быть наутро кровопролитию. «Что заставило его принять такое решение — неизвестно, ибо он, собственно говоря, не был зол, а так, скотина». И непременно свершилось бы кровопролитие, если бы не одно событие. Решив отпразновать свое назначение, Топтыгин купил ведро водки и напился пьян. И поскольку берлоги на новом месте он еще не выстроил, то спать улегся прямо там, где и пил, посреди полыни.

Под утро же случилось мимо того места Чижику пролетать. «Особенный это был Чижик, умный: и ведерко таскать умел, и спеть, по нужде, за канарейку мог». Но как ни умен был чижик, а не догадался, что перед ним, на поляне, не чурбан лежит, а новый воевода. Сел он на медведя и в ус не дует. А Топтыгину сквозь сон чудится, что это внутренний супостат. Не глядя, схватил майор Чижика да с похмелья, не долго думая, и проглотил.

Съел, а потом и спохватился «Зачем я его съел? — допрашивал сам себя Топтыгин. — Меня Лев, по - сылаючи сюда, предупреждал: делай знатные дела, от бездельных же стерегись! а я, с первого же шага, чижей глотать вздумал!..» Медведь надеялся на то, что его никто не видел в столь ранний час. Но не тут-то было. Скворец на соседней березе все приметил и по лесу новость разнес. Весь лес вознегодовал, более крупных дел от нового воеводы ждали.

Каждый зверек, каждая пичужка стали над Топтыгиным насмехаться. Да ладно бы это! Начальственный авторитет в глазах общественности падал. Того и гляди, в соседние трущобы слух пройдет, и там его на смех поднимут!

Итак, ничтожная ошибка привела к самым серьезным последствиям. Раньше Топтыгина уважали, все знали, что сам Осел за него перед Львом ходатайствует. А теперь любой мог крикнуть ему в спину: дурак! И самое обидное, медведь вполне мог попасть на скрижали Истории... с Чижиком.

И ладно, если бы Топтыгин съел Чижика уже после того, как совершил великие кровопролития. Стадо коров, например, перерезал или избу у полесовщика по бревну раскатал. Тогда маленького промаха Топтыгина никто бы даже и не заметил. Но начинать воеводство с такого события...

Немного времени прошло, и воевода получает предписание от Осла: «До сведения его высоко - степенства господина Льва дошло, что вы внутренних врагов не усмирили, а Чижика съели — правда ли? »

Пришлось сознаваться и писать рапорт. А вместе с ним Топтыгин кадочку меда Ослу отправил. И не зря. Осел дал виноватому знать: непременно следует совершить особенно крупное кровопролитие, чтобы неприятное впечатление истребить.

Михайло Иваныч долго себя ждать не заставил и в срочном порядке напал на стадо баранов и всех до единого перерезал. Потом у бабы в малиннике лукошко с ягодой отнял, корни в лесу повыкорчевывал и разгромил типографию.

Однако пользы это не принесло. Лев на это ответил: «Не верю, штоп сей офицер храбр был...» И приказал отчислить его по инфантерии.

Топтыгин 2-й

Однако случается, что даже блестящие злодеяния на пользу не идут. И примером тому может служить Топтыгин 2-й.

В другой лес был послан Львом тоже Топтыгин, и тоже майор. Этот был умнее прежнего и понимал, что «в деле административной репутации от первого шага зависит все будущее администратора». Но карьера его оказалась еще короче, чем у Топтыгина 1-го.

Топтыгин 2-й по приезде в вверенный ему удел первым делом собирался разорить типографию, но таковой на месте не оказалось. Захотел майор спалить университет или хоть академию, но и их не было в лесу. Предыдущий воевода и здесь его опередил.

Рассердился тогда майор, потребовал, чтобы привели к нему прежнего воеводу, дабы его растерзать. Но оказалось, что тот уже умер. Пришлось тогда в поисках кровопролитий Топтыгину залезть во двор к соседнему мужику. Там он по очереди задрал корову, свинью, пару овец и полез на крышу дома, чтобы по бревнам ее раскатать. Да только не рассчитал майор, что матица там гнилая будет, да и провалился. Провалился наполовину, застрял и вылезти никак не может.

А тут мужики на рев сбежались, поставили рогатину на то место, куда Топтыгину упасть надлежало, и «уважили». Затем содрали с него шкуру, после чего в лесную историю была внесена поправка, что «подразделение злодейств на блестящие и срамные упраздняется навсегда и что отныне всем вообще злодействам, каковы бы ни были их размеры, присвояется наименование “срамных”».

Узнав об этом новшестве в истории, Лев собственноручно написал: «О приговоре Истории дать знать майору Топтыгину 3-му: пускай изворачивается».

Топтыгин 3-й

Третий Топтыгин был умнее своих предшественников. Первым делом он осведомился у Осла: ежели нельзя совершать ни малых злодеяний, ни больших, то, возможно, следует начать со средних кровопролитий? Но Осел был уклончив, поскольку и сам не знал ответа на этот вопрос.

Прибыл Топтыгин во вверенный ему лес скромно, на двоих, да сразу в берлогу залег, лапу сосать. Лежит и думает, как лесную братию подтягивать, коль разбойничать не велят. «Везде “права” завелись. Даже у белки, и у той нынче права!»

Долго он лежал в берлоге и думал, как ему поступить в настоящей ситуации. А в это время в лесу все само собой установленным порядком шло. И неплохо шло. Злодейства совершались, но естественные: если волк с зайца шкуру сдерет, или коршун ворона потреплет. Так ведь эти злодейства никому особо не мешали, и зайцы, и вороны продолжали плодиться и населять лес, а значит, порядок не нарушался.

Медведь совсем уж было решил выходить из берлоги только для получения присвоенного содержания. И все шло как по маслу: майор спал, а мужики приносили подати, и спокойствие не нарушалось многие годы. За отличную службу Лев произвел Топтыгина 3-го сначала в подполковники, затем в полковники. Карьера его и дальше могла бы продолжаться, но тут в лес явились мужики-лукаши, и постигла майора участь, всех пушных зверей.

Карась-идеалист

Сказка «Карась-идеалист» выставляет напоказ глупость и нелепость чрезмерной наивности и нежелания смотреть правде в глаза. Карась выдумал идеальный мир, в котором жилось бы замечательно, но который быть не может при существующих порядках. Уходя от реальности, люди, подобные карасю, занимаются только пустыми разговорами, которые ни к чему не приводят.

Однажды поспорили карась с ершом: можно ли на свете одною правдою прожить? «Карась — рыба смирная и к идеализму склонная». В воде он чаще на самом дне лежит, зарывшись в ил, да спокойно себе микроскопических рачков выбирает. Так вот, целый день лежа, нет-нет да что-нибудь и выдумает. Порой даже и совсем вольное. Склонный к правильным рассуждениям, карась считал, что в своих жизненных поступках необходимо руководствоваться одной правдой.

«Что касается до ершей, то эта рыба уже тронутая скептицизмом и притом колючая». Ерш утверждал, что в жизни необходимо иногда и слукавить. А что именно подразумевалось под этим «слукавить», не уточнял.

Как могло получиться, что карась с ершом сошлись, неизвестно, только доподлинно можно сказать: как только они встретились, так и заспорили.

Один раз, второй поспорили, да потом и во вкус вошли. Даже свидания друг другу стали назначать.

«С Салтыков-Щедрин известен не только и не столько своими сказками. У него было много произведений других жанров. Что интересно, в них автор часто включал то, что он сам называл волшебством, а зато в сказках, наоборот, большую роль играла действительность.

Первым всегда начинал карась: «Не верю, — говорил он, — чтобы борьба и свара были нормальным законом, под влиянием которого будто бы суждено развиваться всему живущему на земле. Верю в бескровное преуспеяние, верю в гармонию и глубоко убежден, что счастье — не праздная фантазия мечтательных умов, но рано или поздно сделается общим достоянием». На что ерш отвечал: «Дожидайся!»

В спорах ерш всегда был неспокоен и нервозен. Судя по всему, он помнит многие обиды. Немало у этой рыбы на сердце накипело. До ненависти, правда, не дошло, но наивности и в помине не осталось. Везде ершу виделись распри и всеобщая одичалость. Карася же он считал «блаженненьким», но в то же время признавался, что с ним хорошо «душу отводить».

Чайностью, но олагодаря новейшим исследованиям причины, ее породившие, нельзя уже считать неустранимыми. Поэтому свет — совершенно реальное будущее. «И будет свет, будет!»

После этих слов ерш интересовался, придет ли время, когда щук не будет. А карась удивлялся — каких щук? Он был настолько наивен, что считал

Щук такой же выдумкой, как русалок, например.

Ерш тогда называл карася фофаном и с презрением уплывал восвояси. Он думал: «Мировые задачи разрешать хочешь, а о щуках понятия не имеешь». Да только в воде скучно без разговоров сидеть, и спорщики спустя время вновь встречались. И карась снова заводил свою шарманку.

Он говорил, что важнейшую роль в жизни играет добро, а зло второстепенно и допущено по недоразумению. «Зло душило, давило, опустошало, предавало мечу и огню, а зиждущей силой являлось только добро. Оно устремлялось на помощь угнетенным, оно освобождало от цепей и оков, оно пробуждало в сердцах плодотворные чувства, оно давало ход парениям ума. Не будь этого воистину зиждущего фактора жизни, не было бы и истории». Из всего этого следовало, что добро и разум обязательно должны будут восторжествовать над злом и безумием.

И не беда, что пока им этого не удалось, — это только вопрос времени. Да вот уже и видны стали признаки улучшения жизни и смягчения нравов. Зло заметно смягчилось, и количество его значительно уменьшилось. К примеру, в старые времена рыбу все время ловили, и особенно во время «хода», когда она сама в сеть лезла. А теперь? Теперь во время «хода»-то и признается вредным ловить рыбу. Прежде рыбу истребляли самым варварским способом, например багрением, когда на многие версты от рыбьей крови вода красная стояла. А теперь — Неводы, верши да уды. Да и то в комитетах спросят: какие неводы? по какому случаю? на какой предмет?

Ерш слушал все это и скептически спрашивал: не все ли равно карасю, каким образом он попадет в уху? «В какую такую уху?» — не понимал карась. Ерш тогда злился на собеседника, говорил: прежде чем свое мнение отстаивать, надобно с обстоятельствами дела познакомиться, — и, ощетинившись, уплывал. Но проходили сутки, и спорщики вновь оказывались вместе.

Однажды ерш сообщил, что на днях в заводь, где жили товарищи, заглядывала щука. Заглянула и между прочим заметила, что слишком тихо у них здесь. Сказала: «Должно быть, тут карасям вод?» И уплыла. Ерш ехидно посоветовал карасю: мол, готовься. Как только вернется щука, пускай он чешую подбирает поплотнее да и лезет щуке в рот. А карась на это отвечал: нет такого закона — невиновных есть. Щука не имеет прав глотать кого ни попадя, а должна прежде объяснения потребовать. А уж он, карась, сможет объяснить и всю правду выложить. Ерш слушал, слушал да и сказал: «Глуп ты — вот в чем твоя вина».

Снова злился ерш и думал, что теперь-то уж он никогда более с карасем общаться не будет. Но проходил день, и вновь их можно было увидеть вместе. Карась высказывал уж совсем крамольные мысли. Будто бы неплохо всем рыбам начать в согласии жить. Ерш пугался и поглядывал по сторонам: не вертится ли тут головель какой-нибудь неподалеку. Того и гляди — щуке донесет. «Не для чего пасть-то разевать, можно и шепотком, что нужно, сказать», — предупреждал товарища ерш. Но карась его не понимал: «Не хочу я шептаться... а говорю прямо...» Тогда ерш торопливо уплывал восвояси. Так, на всякий случай.

И злился ерш на карася, и в то же время жалко его было. Глуп карась, наивен, а все-таки только с ним по душе поговорить можно было. Он и не продаст, и не разболтает чего лишнего на сторону. А в ком еще в наше время можешь быть так уверен? Ведь времена пошли тяжелые, в отце да матери нельзя быть до конца уверенным. И плотва, не понимаючи, сболтнуть может. А уж о головлях, язах, линях и прочей челяди и говорить нечего. За червяка продадут. «Бедный карась! ни за грош он между ними пропадет!»

Уж и вразумить своего друга ерш пытался. «Посмотри ты на себя, — говорил он карасю, — ну, какую ты, не ровен час, оборону из себя представить можешь? Брюхо у тебя большое, голова малая, на выдумки не гораздая, рот — чутошный. Даже чешуя на тебе — и та несерьезная. Ни проворства в тебе, ни юркости — как есть увалень! Всякий, кто хочет, подойди к тебе и ешь!» Но карась все-таки настаивал на своем: не за что его есть, и все тут. Ерш продолжал доказывать: едят-то не за что-то, а просто потому, что кушать хочется. Вот и карась тоже ест, ракушек из ила вылавливает. И не спрашивает у них, есть ли за ними какая-нибудь вина или нет. Хотя и ракушкам жить хочется. А ежели они тоже захотят все вместе собраться да против него, карася, пойти? Каково ему будет? «Ракушками караси лакомятся, а карасями — щуки. И ракушки ни в чем не повинны, и караси не виноваты, а и те, и другие должны ответ держать. Хоть сто лет об этом думай, а ничего другого не выдумаешь».

На эти слова карась ничего не смог ответить, только сконфузился. Спрятался он после встречи с ершом в самую глубь тины и задумался над этим вопросом.

Думал, думал да между делом ракушек заглатывал. И вот наконец додумался: «Я не потому ем ракушек, чтоб они виноваты были — это ты правду сказал..: а потому я их ем, что они, эти ракушки, самой природой мне для еды предоставлены».

Карась в своих размышлениях додумался, что у ракушки не душа, а пар. А поскольку у нее души нет, то она и не понимает, что ее едят. Да и устроена она так, что ее никак невозможно не проглотить. «Я и не ловлю их — сами в рот лезут». Карась же совсем другое дело. Караси крупны, от десяти вершков бывают. С такой крупной рыбой сначала поговорить следует, прежде чем ее есть. Чтобы казнить карася, надобно, чтоб он серьезную пакость сделал.

Так объяснил все карась, а ерш все никак с ним не согласится. «Вот как щука проглотит тебя, тогда ты и узнаешь, что надо для этого сделать. А до тех пор лучше помалчивал бы».

Только карась молчать не собирался. Да, щук он никогда не видел, но верит в то, что и они к голосу правды глухими не останутся. Ведь не может же такое взаправду случиться, чтобы совершенно смирного карася ни за что ни про что вдруг проглотили. А ерш все равно никак не уймется. Напомнил он, как на днях прямо на их с карасем глазах монах целых два невода карасей из заводи вытащил. Уж не для того, чтобы на рыб любоваться, он это сделал. Но карась и здесь не сдается. Говорит: «Это еще бабушка надвое сказала, что с теми карасями сталось: ино их съели, ино в сажалку посадили». Возможно, живут они там и не тужат, на монастырских хлебах сидючи. Ерш уж больше ничего не мог ответить на такие рассуждения.

Так и спорили карась с ершом изо дня в день, и конца их диспутам не видно было. Водоем, в котором они жили, был местом тихим, зеленой ряской подернутым. Место для вольных размышлений очень благоприятное. О чем ни говори, что ни придумай — кругом безнаказанность. Это настолько расслабляло карася, что он при каждом споре все больше и больше удалялся «в область эмпиреев».

«Надобно, чтоб рыбы любили друг друга», — однажды сказал он. И тогда случится настоящая гармония. И каждая будет за всех стоять, а все за каждую. Ерш снова не удержался от иронии: «Желал бы я знать, как ты с своею любовью к щуке подъедешь!» Но карась не терялся. Он утверждал, что знает такие слова, от которых любая щука в карася превратится. Он ей скажет просто и без обиняков: знает ли она про то, что такое добродетель, и какие она обязанности по отношению к ближнему накладывает?

А однажды карась сказал: «Только тогда мы, рыбы, свои права осознаем, когда нас, с малых лет, в гражданских чувствах воспитывать будут!» Только ерш и на этот раз свой скептицизм проявил. Говорит: гражданские чувства только тогда уместны, когда перед ними простор открыт. А в их тине с гражданскими чувствами делать нечего. Но карась не унимался и придумал новую штуку. Мол, ежели природа не дала карасю никаких оборонительных средств, так это потому, что подразумевала создание такого особенного закона, в котором жизнь карася была бы сохранена.

Так проходили за днями дни, а карась с ершом все спорили и спорили. Карась все более разворачивался в своих рассуждениях. Другому бы за это уже давно щелчок по носу дали, а ему все нипочем. И бредил бы он так до самой своей старости, если бы хоть немного поостерегся бы. Но он совсем забыл про осторожность.

И вот однажды к нему головель с повесткой подплывает: «назавтра, дескать, щука изволит в заводь прибыть, так ты, карась, смотри! чуть свет ответ держать явись!»

Карась, надо сказать, не испугался. Он считал, что у него такое магическое слово есть, которое самую лютую щуку в карася превратит. Даже ерш, смотря на такую веру, сомневаться стал, не перегнул ли он палку, так сильно сомневаясь в карасе. Может быть, действительно, щука добрая?

Наутро и в самом деле приплыла щука. Смотрит на нее карась и думает: рыба как рыба. А щука давай его на спор вызывать. Карась не растерялся, да и стал выкладывать ей все, о чем за долгие годы думал. «Об счастии я больше думаю... Чтобы не я один, а все были бы счастливы...» И стал говорить о свободах и о том, что нет такого закона, чтобы щукам карасей есть. Есть надобно ракушек, комаров, мошку и прочих существ, но не рыб. Только щука не прониклась такими рассуждениями. «Маловато для меня», — сказала, но пока слушать продолжала.

А карась все больше расходился. Стал он говорить о том, что наступят времена, когда справедливость восторжествует и сильные перестанут притеснять слабых, а богатые — бедных. Что будет такое общее дело, в котором все рыбы будут задействованы и совместно трудиться станут. «Всякий для всех, и все для всякого — вот как будет». Щука возмутилась, услышав о том, что и ей карась работу уготовил, да отправила его проспаться, чтобы больше не бредил так смело.

Проспался или нет карась, да только в полдень ему опять пришлось перед щукой ответ держать. Не понял он после первого раза, что язык за зубами не мешало бы попридержать. Разозлил совсем он щуку, и она так выразительно щелкнула по воде хвостом, что даже карась догадался о недобром. Начал он было извиняться, да уж поздно.

В тот момент щука, видно, неголодна была и сразу карася есть не стала. Зевнула да сразу же и захрапела. А карася головли обступили и под караул взяли. Вечером же карася в последний раз к щуке привели. Выглядел он куда как хуже прежнего. Окунь, допрашивая, погрыз ему спину и часть хвоста. Но карась все еще бодрился, надеясь на свое «магическое слово».

И вновь карась заговорил: «Знаешь ли ты, что такое добродетель?» Щука аж разинула рот от удивления. Разинула да случайно и проглотила карася.

Биографии

Комментарии закрыты.